Повесть о коньках. Как ходить гусиным шагом
Москва, "Молодая Гвардия",
1985 г. 
Когда
я стал чемпионом, все принялись говорить, что я родился с коньками на ногах.
Будто у меня врожденный талант бегать по льду.
Конечно, мне здорово повезло, что я вырос на стадионе, что
моя мать была известной спортсменкой, что я сызмальства приобщился к спорту.
А вот особых спортивных талантов за собой не замечал. Был как все. А может быть,
даже чуточку более неуклюжим, нежели другие. Типичный увалень.
И с координацией дела обстояли неважно. Указания тренера я
на лету не схватывал. Добиться от меня правильного выполнения тех или иных движений
стоило наставникам такого же терпения, как и при вколачивании в дубовую доску
ржавого и гнутого гвоздя. Но то, что я наконец усваивал, прививалось крепко-накрепко.
Еще одно мое природное начало - упрямство. Сейчас мальчишек
и девчонок отбирают в спортивные секции с помощью разнообразных тестов. Но это
только агроном может, не боясь ошибиться, определить семена на всхожесть. В
спорте физические данные, разумеется, дело не последнее. Но главное, на мой
взгляд, все-таки воля, упорство, характер.
Из собственной тренерской практики знаю: не всегда, далеко
не всегда оправдываются надежды тех, кто физически щедро одарен природой. Иной
раз, как ни странно, талант и становится помехой. Он слишком рано выделяет ребят
среди сверстников. Слишком гладкой оказывается дорога к первым успехам.
"Будущий чемпион" растет подобно оранжерейному цветку,
которому львиная доля внимания, лучшие условия. Но такой талант не закален для
трудностей, неизбежных в спорте, как неизбежен листопад осенью. И "цветок",
увы, преждевременно увядает. К тому же у одаренных ребят порой создается повышенное
представление о своих возможностях. При первых же неудачах такие "таланты"
пасуют. Недостает им характера, целеустремленности.
Мне повезло потому, что я рано осознал: спорт - это великий
труд. И еще мне повезло с первым тренером - Владимиром Иосифовичем Желубовским.
Скорее всего большим знатоком конькобежного спорта он не был.
Выступая в соревнованиях, Владимир Иосифович учился сам и учил нас. Мы с нетерпением
ждали его возвращения из Горького или Свердловска - тогдашних конькобежных центров,
где часто проходили крупные всесоюзные соревнования. Желубовский показывал нам,
как принимает старт Люскин и как бежит по повороту Аниканов. Конечно же, копии
не оригинал. Но мы были счастливы, что приобщаемся к большому спорту. Владимир
Иосифович заряжал нас своим энтузиазмом, увлекал трудолюбием, преданностью конькам.
Для многих делом жизни стала физика, математика или история
не потому, что с дошкольного возраста возникло непреодолимое влечение к этим
наукам. А потому, что физику (математику, историю) любил школьный учитель, который
сумел свою любовь передать своим ученикам.
То же и в спорте. Желубовский был влюблен в коньки. Полюбил
их и я.
Тренера мы узнавали издали. Походка у него была странная,
прыгающая. Собственного изобретения. Он придумал ее для себя, чтобы акцентировать
толчок. Вскоре в Харькове стало два человека с такой необычной походкой - Желубовский
и я.
Я уже говорил о том, что зима наша харьковская коротка и капризна.
И настоящий, твердый лед был большой редкостью. Он воспринимался как праздник.
А чаще были будни. Мы бегали кроссы - долгие, изнурительные. Желубовский впереди,
а мы - за ним. Кто не выдерживал, отставал. Тренер не оглядывался. Он останавливался
лишь тогда, когда за спиной было 20- 25 километров и два-три самых стойких ученика.
Еще мы ходили по дорожке стадиона гусиным шагом. Знаете ли
вы, что это такое - "гусиный шаг"? Надо согнуться в три погибели и
заломить руки назад. А потом ходить по кругу стадиона в такой вот позе, причем
гигантскими шагами. Разумеется, Желубовский шагал впереди и не оборачивался,
пока не выполнял "свою" норму - 25 кругов. Это и для нас, пацанов,
становилось нормой. Никто не хотел отставать.
Мы до бесконечности, до пелены в глазах приседали в зале со
штангой на плечах. "У конькобежца должны быть сильные ноги", - твердил
нам Желубовский.
Это позже, когда я впервые приехал в Подмосковье, на всесоюзный
тренировочный сбор, все восприняли меня этаким крепышом, наделенным природой
физической силой, и приклеили прозвище "бычок". Но никто не знал,
что силу мне помогли развить тренировки и физический труд. На этом сборе я удивил
тогдашних конькобежных асов: сделал подряд десять приседаний на одной ноге в
положении "пистолет" со штангой весом в сорок килограммов. Этот трюк
я повторил раза три на "бис". Потому что те, кто не видел его, отказывались
верить и спешили в зал увидеть "чудо" собственными глазами.
На том же сборе я впервые увидел легендарного Якова Мельникова.
Он руководил подготовкой молодых конькобежцев. Помню, как хотелось мне блеснуть
перед ним. Очень старался. Скользил по кругу в максимально низкой посадке (это
представлялось высшим шиком). Часто перебирал ногами. И казалось мне, что бегу
я удивительно хорошо. "Ну, парень, - сказал Мельников после тренировки,
- катишь, как паровоз: дыму много, а толку мало. Однако ничего, - ободрил он
меня, - старайся, польза будет".
Дома, в Харькове, я привык бегать по плохому льду. Наш тренер
не признавал никаких причин для отмены тренировки. Мы бегали и в дождь, и в
слякоть, даже тогда, когда коньки поднимали впереди бурунчики воды и крошили
лед, словно нож халву. Впрочем, если и ударял мороз, нам приходилось не легче.
Лед становился твердым как камень. По этому льду нельзя было скользить - только
бежать. Такая уж харьковская вода - жесткая. Ею даже голову вымыть было невозможно.
Мыло не мылилось. Приходилось растапливать снег.
Долгое время я даже не подозревал, что лед может быть мягким
и "скользким". Но вот зимой 1947 года я впервые выехал на соревнования
в другой город - в. Киев. Помнится, это было первенство республики. Лед здесь
оказался совсем другим, и это обстоятельство меня несказанно поразило. Да что
там поразило - выбило из колеи.
Наш харьковский лед в сравнении с киевским казался наждаком.
Здесь коньки будто сами несли тебя вперед. А как бежать по такому льду, я не
знал, не умел. Чувствовал себя крайне неуверенно. И тем не менее вернулся из
Киева с триумфом. По итогам трех дистанций у меня вышла лучшая сумма очков,
и я был объявлен чемпионом Украины среди юношей.
Ах эти первые победы! Они кружат голову! Расцвечивают небо
радугой. Но, увы, зачастую это лишь мираж...
Всего через три недели я убедился в этом. В Горьком открывался
юношеский чемпионат страны. Я летел, туда как на крыльях. Прилетел - сразу разочарование:
мандатная комиссия не разрешила выйти на старт - не исполнилось шестнадцати
лет. Но комиссию в конце концов уломали. Сделали исключение. И это едва не исключило
меня... из конькобежного спорта.
Первым моим соперником в беге на 500 метров был ленинградец
Борис Березин (впоследствии один из сильнейших наших скороходов, мировой рекордсмен,
неоднократный призер чемпионатов страды).
Стою я в раздевалке и разглядываю приколотые к стенду стартовые
листы. Кто-то подошел ко мне сзади.
- Кто с тобой в паре?
- Да какой-то Березин.
- Это я Березин. Будем знакомы.
Я обернулся. Передо мной стоит паренек, рыжеватый и, как мне
показалось, тщедушный. И голос несолидный, писклявый. "Нет, брат, ты для
меня не соперник", - подумал я и с некоторой долей снисхождения протянул
парню руку.
На старт вышел приосанившись - как-никак чемпион Украины.
Но вот прозвучал выстрел, и мой хлипкий соперник удрал, как заяц от черепахи.
Он уже пересек линию финиша и выпрямился, а я еще только справлялся с виражом.
И какое утешение в том, что этот забег принес мне личный рекорд?. Общий итог
оказался плачевным - 21-е место.
Чемпионат страны меня ошеломил. Я увидел вблизи конькобежных
кумиров, о которых так много и возвышенно рассказывал наш тренер (следом за
юношеским первенством открывался "взрослый" чемпионат СССР, и все
сильнейшие конькобежцы приехали в Горький). На дорожке они и впрямь казались
мне почти божествами. В их движениях читались изящество и непринужденность.
Они скользили по льду без видимых усилий. Научиться бегать лучше и быстрее представлялось
невозможным. И даже юные конькобежцы - москвичи, горьковчане и ленинградцы,
- задававшие тон на соревнованиях, внушали мне почтительную робость. Своей уверенной,
чуть небрежной манерой держаться. Спортивной формой: трико, шапочки, ботинки
с коньками были у них, как у взрослых чемпионов. А главное - бежали они гораздо
быстрее меня.
Я был смят, раздавлен. И напоминал побитого щенка, которому
указали место в дальнем углу. Поначалу мне хотелось забросить коньки. До сих
пор не пойму, почему этого не случилось. Тем более что летом я осваивал другой
вид спорта - велосипед. И осваивал куда успешней. Юношеское первенство Украины
по велокроссу выиграл, можно сказать, шутя. И при довольно необычных обстоятельствах.
Во время соревнований, проходивших в роще, контролер на трассе
зазевался, и большая группа спортсменов свернула не в ту сторону. Среди "пострадавших"
был и я. Мы заблудились в лесу. Приехали на финиш, когда соревнования закончились.
Разумеется, представители наших команд подали протест. Его удовлетворили. И
нам, заблудившимся, предложили выйти на старт вторично. Все отказались, решив,
что бесполезная это затея. А я рискнул. И выиграл. Стал я победителем первенства
Украины и в шоссейной гонке.
Упоминаю об этом не для того, чтобы обнародовать полный реестр
своих побед. А с одной лишь целью: подчеркнуть, что в основе спортивных успехов
моих лежала всесторонняя физическая подготовка. И когда рассказываю сегодняшним
спортсменам, какой объем тренировочной работы выполняли мы тогда, многие не
верят.
Принято считать, что тридцать лет назад спорт пребывал во
младенчестве. Мол, в ту пору тренировались меньше, и успех приходил легче. Это
в корне неверно. Тренировались мы очень много. Рискну сказать: зверски тренировались.
С юных лет я привык к большим тренировочным нагрузкам и не боялся их. Бывало,
выкатишь на ледовую дорожку нашего харьковского стадиона "Динамо"
и идешь круг за кругом. Падают снежинки, пляшут в свете фонарей. А я и не замечаю,
что уже зажглись фонари...
Но, пожалуй, по отдаче наши тренировки напоминали промывку
золотоносного песка. Из тонны грунта - крупинка золота. Тренеры тогда не научились
еще извлекать максимум пользы из тренировок, рационально воплощать объемы тренировочной
работы в быстрые секунды. Они постигали эти премудрости на нас. Но я, право,
не ропщу. Приятно сознавать, что в теперешних феноменальных результатах есть
и твой скромный вклад.
...Закончив школу, я поступил в Харьковское пожарно-техническое
училище. В училище - спартанский дух. Спорт в почете. И поэтому командование
охотно отпускает на тренировки. Но мне, кажется, мало для тренировок этих "законных"
часов. В увольнение все шли, кто в кино, кто в театр, кто на свидание, а я -
на стадион.
Товарищи по отделению обнаружили во мне также пристрастие
к натиранию полов. Считался этот труд малопочетным, утомительным и неприятным.
Считался он чуть ли не повинностью, и существовала очередь, кому натирать полы
в казарме. А я, чудак, рвался к щетке, охотно подменял товарищей. Надевал щетку
на ногу, становился в низкую "конькобежную" посадку - и пошел кружить
по паркету...
Доходило до курьезов. Как-то раз командир нашего дивизиона
вошел в свой кабинет и поскользнулся на паркете, чуть не упал. "Кто натирал
полы?" - грозно спросил он. "Курсант Гончаренко", - отчеканил
дневальный. "Гончаренко ко мне!"
Шел я в кабинет командира со страхом. Дневальный успел рассказать,
что приключилось. "Так это ваша работа?" - встретил меня вопросом
подполковник, указывая на пол. "Так точно, моя", - робко ответил я.
"Объявляю вам благодарность".
Вспоминая послевоенные годы, до сих пор поражаюсь тому всеобщему
тяготению к спорту, которое охватило страну. Вроде бы не до спорта. Еще лежат
в руинах города и села, через которые прошел враг. Разрушены заводы, фабрики.
Земля изрыта воронками, многие поля таят в себе смертоносные "начинки"
- неразорвавшиеся мины, снаряды. Хлеб, мясо выдают по карточкам. Не хватает
одежды (костюм для меня мать перелицевала из старого отцовского). Квартиры в
городах перенаселены. Суровая, наполненная трудом и лишениями жизнь, отягощенная
воспоминаниями о недавних утратах.
И все же полны - негде яблоку упасть - трибуны стадионов во
время футбольных матчей. В мороз плечом к плечу стоят люди вокруг ледовых дорожек,
где соревнуются конькобежцы. Сообщения о мировых рекордах пловцов Бойченко и
Мешкова, недавнего фронтовика, тяжело раненного в бою, публикуются в газетах
на видном месте, рядом с корреспонденциями о первых возвращенных в строй заводских
цехах, об ударном труде по восстановлению шахт Донбасса, разрушенного Днепрогэса...
Может быть, так было потому, что спорт в те годы наиболее
ярко олицетворял поворот к мирной жизни, Да, мир пришел на нашу землю. Но мирный
быт, каким люди помнили его до войны, налаживался медленно и трудно. Он долго
еще оставался приближенным к военным условиям. И спорт для людей стал - нет,
не отдушиной - широко распахнутым окном в настоящую мирную жизнь, близкую и
желанную.
И еще, наверное, потому был особо популярен в те годы спорт,
что он по сути своей оптимистичен. Спорт утверждал могущество и силу человека.
А ощущение собственной силы и могущества, способных преодолеть послевоенную
разруху, все трудности и преграды, значило очень много.
Все чаще и чаще я тренировался один. Не совпадали увольнения
с часами занятий нашей секции. Да, и с Желубовским у нас стали возникать разногласия.
Он продолжал активную жизнь в спорте, а я часто был быстрее его на дорожке.
И тренер, пожалуй, испытывал чувство, похожее на ревность.
Помнится, однажды - было это зимой 1951 года - мы вместе выступали
на чемпионате СССР, который проходил в Свердловске. Жребий свел нас в один квартет
в беге на дистанцию 10 000 метров. Участников соревнований приезжало, как правило,
много. И ради экономии времени в забеге участвовала не одна пара конькобежцев,
а сразу две - с интервалом в полкруга.
Стартовали мы с Желубовским в разных парах, но в одном квартете.
Мой тренер и наставник ушел на дистанцию в двухстах метрах впереди меня.
Бежалось мне в тот вечер удивительно легко, и с самого начала
дистанции я значительно превышал график, составленный для меня динамовскими
тренерами. Один из них "вел" меня по дистанции, то есть в соответствии
с графиком корректировал бег. Всякий раз, когда , я проносился мимо своего "штурмана",
он испуганно кричал: "Полегче, парень! Куда разлетелся?!"
Но вскоре он исчез. Убедившись в бесполезности своей "корректировки",
удалился в теплую раздевалку, заявив руководителю динамовской команды, что не
желает иметь дело с "чумовым".
Пробежав полдистанции - пять километров, - я с удивлением
обнаружил прямо перед собой своего учителя. Он бежал по моей дорожке, преграждая
путь. Выходило, что я обставил его на полкруга. Безумная мальчишеская радость
вспыхнула во мне. Улучив момент, я скользнул мимо Желубовского вперед, бросив
на ходу: "Привет!"
В тот вечер ко мне пришел первый крупный успех на ледовой
дорожке. Мое время на дистанции 10 000 метров оказалось третьим, и я был
награжден бронзовой медалью чемпионата страны. Тогда же я выполнил и почетную
норму мастера спорта. Мастерское звание было тогда редкостью. Не много людей
носило серебристый прямоугольный значок. Я был первым курсантом училища, выполнившим
почетный норматив. Знак "Мастер спорта СССР" вручил мне в торжественной
обстановке сам начальник училища полковник Метелев.
Ну а сразу после бега в Свердловске, радостно возбужденный,
я подлетел к своему тренеру, ожидая похвалы и поздравлений, но Владимир Иосифович
вдруг нахмурился и отвернулся.
Вспоминая с благодарностью этого человека, сделавшего много
доброго для меня в начале спортивного пути, я до сих пор сожалею о своей юношеской
несдержанности.
Успех в Свердловске переломил мою спортивную судьбу.
Во-первых, я потерял тренера, что имело свои последствия,
о которых речь впереди.
Во-вторых... До сих пор я честно и справедливо делил свою
любовь к спорту между коньками и велосипедом. Впрочем, в те послевоенные годы
очень многие спортсмены успешно выступали в двух, а то и в трех видах спорта
- в зависимости от сезона. Скажем, известные футболисты зимой прекрасно играли
в хоккей. Замечательный конькобежец, рекордсмен страны Константин Константинович
Кудрявцев летом отдавал свои силы легкой атлетике и даже установил рекорд страны
в пятиборье, который не побит до сих пор (потому, правда, что вскоре мужской
легкоатлетический пентатлон окончательно вытеснило десятиборье). К тому же Кудрявцев
прекрасно играл в теннис.
Но к началу 50-х годов стало очевидно, что время спортивных
"полиглотов" уходит в прошлое. Стремительное развитие спорта выдвинуло
на передний план круглогодичную специализацию. Приходилось выбирать. И я сказал
себе: изберу тот вид спорта, где раньше выполню мастерский норматив. В этом
негласном состязании поначалу лидерство захватил велосипед.
Летом
1951 года, выступая за сборную "Динамо", я даже стал серебряным призером
чемпионата страны в трековой командной гонке преследования на четыре километра.
Мы уступили тогда в финале сборной ВВС, в составе которой были все велосипедные
"звезды" тех лет. Дистанция в четыре километра пришлась мне по душе.
Во всяком случае, на финише финальной гонки чемпионата страны я целых два круга
без смены был "мотором" команды.
Почему же не велоспорт стал моим избранником? В программе
трековых состязаний тех лет не было подходящей для меня дистанции. Она появилась
через год, когда советские спортсмены начали готовиться к Хельсинкской олимпиаде
- индивидуальная гонка преследования на 4 километра. Но к тому времени я сделал
окончательный выбор: коньки. Приди дистанция на наш трек чуть раньше, кто знает,
как сложилась бы моя спортивная судьба...
По итогам Всесоюзного конькобежного чемпионата меня зачислили
кандидатом в сборную страны в группу тренера Евгения Ивановича Сопова, у которого
тренировались почти все "звезды" женского конькобежного спорта - Римма
Жукова, Лидия Селихова, Ольга Акифьева, Татьяна Карелина.
С Соповым мы встречались на сборах, а остальное время я тренировался
самостоятельно, по индивидуальному плану, внося в него свои коррективы.
Летом 1952 года в Харькове проходил чемпионат страны по легкой
атлетике. Участвовал в нем и Константин Константинович Кудрявцев. Встретив его
на стадионе, я пригласил Константиныча к себе домой. Кудрявцев в то время еще
выступал и на ледовой дорожке, бегал свой любимый спринт, будучи одновременно
тренером сборной страны.
Хорошо помню чаепитие в нашем доме у распахнутого настежь
окна, за которым живой изгородью стояли вишни, усыпанные крупными, сочными ягодами.
Чтобы сорвать их, достаточно было протянуть руку. Кудрявцеву очень нравились
вишни. Он сплевывал косточки в окно и приговаривал:
- Эх, Олежка, Олежка, и зачем тебе ехать в Москву? Здесь-то
как хорошо!
О Москве завела разговор моя мама. Я заканчивал училище, и
шли разговоры о моем возможном распределении в столицу. Мама уговаривала Кудрявцева
взять меня под опеку. Но тот твердил: "Зачем ему уезжать? Затеряется он
в столице. Сникнет". В конце концов Константиныч заявил: "Ну ладно,
пусть приезжает, а там посмотрим".
Лето выдалось напряженным. Предстояли выпускные экзамены.
Помимо усердных занятий, я усиленно тренировался. Мне очень хотелось проявить
себя в грядущем сезоне. Я бежал в парк, находил подходящее место для своих упражнений,
намечал круг, примерно равный дорожке стадиона, и имитировал бег на коньках,
проходя по этому условному кругу те дистанции, которые мне предстояло бежать
зимой. Много лет спустя из бесед с Дианой Холам я узнал, что точно так же "пробегал"
летом конькобежные дистанции Эрик Хайден.
Меня подгоняли обиды. Несмотря на хорошие результаты, которых
я добился минувшей зимой, мне дали понять, что я еще "зелен" и что
на ответственные международные соревнования - а вопрос об участии в них советских
спортсменов не сходил с повестки дня - меня посылать рановато.
Осенью закончил училище. Стал офицером. Направили меня на
службу в Московскую область. Пока прибыл, пока устроился, времени утекло порядком.
К тренировкам приступил позже, чем другие кандидаты в сборную
страны, которые готовились к сезону в Свердловске. Приехав туда, нашел Кудрявцева,
напомнил ему о летней встрече. "Что ж, не возражаю, тренируйся у меня,
- сказал Константиныч. - Но прежде как-нибудь уладь с Соповым..."
Константин Константинович Кудрявцев еще в довоенные годы удивил
мир результатом в беге на 500 метров. Время 42,0 секунды, показанное на московском
льду, представлялось фантастическим. До него, казалось, было так же далеко,
как до Луны.
Кудрявцеву не удалось улучшить свой великолепный результат.
Однако у него оказались талантливые последователи. Юрий Сергеев - первый советский
рекордсмен мира на этой дистанции. И конечно же, Евгений Гришин.
Это Кудрявцеву мы обязаны тем, что в нашем конькобежном лексиконе
появилось слово "Медео". Вместе с другими специалистами он несколько
лет потратил на поиски места для "идеального катка", пока не обнаружил
его в одном из урочищ Заилийского Алатау, близ Алма-Аты. Вскоре Медео стало
"фабрикой рекордов".
Обычно, когда у тренера появляется новый ученик, необходимо
некоторое время для взаимной "притирки", взаимопонимания. Кудрявцев
руководил большой и интересной группой скороходов, среди которых выделялся Женя
Гришин. Поэтому поначалу я получал минимум тренерского внимания. Но не обижался.
Мне было не привыкать тренироваться в одиночку.
Кудрявцев сказал, что присмотрится к моей манере бега. Каждую
тренировку я наматывал круг за кругом, до тех пор пока Кудрявцев не обращал
на меня внимание. Он обнаружил столько изъянов в моей технике, что у меня голова
шла кругом. Мой бег ему решительно не нравился - ни по прямой, ни на виражах.
Иногда я в сердцах думал, что он просто придирается. Когда мы приступили к исправлению
моих недостатков, просвета впереди не было видно. Все уже покидали лед, заканчивали
тренировку, а Кудрявцев заставлял меня скользить то на одном, то на другом коньке.
Я как бы заново учился бегать. По части техники бега Константиныча и сейчас
считают профессором.
Быть может, со стороны он выглядел человеком не от мира сего.
Одежде не придавал никакого значения. Вечно в мятой, жеваной фетровой шляпе.
Казалось, все события и явления жизни интересовали его лишь с одной точки зрения:
а нельзя ли это приспособить для спорта, для тренировок? Вместе с тем Кудрявцев
- человек широких интересов. Он прекрасно играл на рояле и даже на балалайке.
Любил театр. Изучал иностранные языки, увлекая своим усердием и нас. Не расставался
с кинокамерой. Сколько фильмов, снятых Кудрявцевым, мы пересмотрели! И не всегда
эти фильмы посвящались конькам.
Внешне Кудрявцев всегда выглядел корректно, даже, пожалуй,
суховато. Он не слишком вникал в личную жизнь своих подопечных, но на тренировках
требовал от них полной самоотдачи. Дождаться от него похвалы было невозможно.
Даже после самых громких побед он продолжал ворчать: "Ты, Олег, лентяй,
на тренировках недорабатываешь". Отсюда, должно быть, и пошла легенда,
что "самородок" Гончаренко не полностью раскрыл свой талант. Я не
всегда безоговорочно принимал тренировочные установки Константина Константиновича.
Особенно в предсезонный период. Скажем, не слишком жаловал легкоатлетические
занятия, желая точнее "бить по цели". Я считал, что и летом наши упражнения
должны быть ближе к специфике конькобежного спорта...
Характер у Кудрявцева сложный и неоднозначный. Но я бесконечно
благодарен этому человеку за все, что он сделал для меня...
Итоги тщательного медицинского обследования, которое я прошел,
несколько озадачили моего нового тренера. Выяснилось, например, что я чересчур
легок. Видимо, потерю веса вызвали не только усердные тренировки, но и экзаменационные
переживания. Кудрявцев назначил мне щадящий режим. Я еще проходил период вкатывания,
когда остальные "насыщались" скоростными и темповыми тренировками.
Тем не менее на встрече сильнейших конькобежцев страны, проходившей
в декабре 1952 года в Свердловске, я выступил успешно. Занял второе место в
многоборье. А первым был Борис Шилков.
Лидерство наше выглядело убедительным. Всем стало ясно: два
молодых конькобежца совершили стремительный рывок вперед.
С Борисом Шилковым я познакомился двумя годами ранее, по дороге
с одного турнира на другой. Случай на трое суток свел нас в купе поезда, следовавшего
из Свердловска в Алма-Ату. Сперва я решил, что долговязый, с растрепанными волосами
парень, весьма редко спускавшийся с верхней полки, случайно попал в нашу спортивную
компанию. Уж больно нескладно он выглядел: сутулый, расслабленный, какой-то
мягкотелый. И я удивился, когда мне сказали, что этот нелюдим - подающий надежды
конькобежец.
Уже через год Шилков заставил говорить о себе. На ледяной
дорожке он преображался. Движения его приобретали четкость, стремительность.
Техника Шилкова была поистине ювелирной, шаг - мягким, эластичным. В сочетании
с высокой функциональной подготовкой это позволяло ему штурмовать невиданные
дотоле рубежи на дистанциях 1500 и 5000 метров.
В 1953 году тренер норвежских конькобежцев Харальдсен заявил
в интервью, опубликованном в одной из спортивных газет: "Я написал учебник
по бегу на коньках. В нем я говорю, в частности, что дистанция 1500 метров требует
особого ритма, я бы сказал, музыкальности". Харальдсен сказал это под впечатлением
от бега Шилкова.
Главная | Рекорды | Статистика | История | Гостевая | Фотоколлекция | О сайте | Ссылки